Поэт молится двум богам: свободе и красоте

22:46
395
Питерский поэт Петр Брандт, будучи в Кирове по своим личным делам, не обошел стороной библиотеку Герцена, пообщался с читателями. И первые же звуки его густого, с аристократичными интонациями голоса, сразу заворожив, обозначили ту огромную и, возможно, подводную часть айсберга, который есть питерская поэзия.Не всем ее представителям досталась мировая слава и дивиденды, такие как у американского поэта-лауреата, но даже куда менее известное большинство все равно отличает высочайшая культура стиха. Петр Брандт, уже весьма немолодой человек, относит себя к поколению семидесятых. Уникальность его, как и самого десятилетия, считает он, в том не наблюдавшемся в нашей стране — ни до ни после — культе свободы, без которой не мыслила себя т.н. «уличная» (неофициозная, неформальная) поэзия. Но видно, насколько дела давно минувших дней все еще актуальны для Петра Брандта. Как и сам моральный кодекс поэта, определяемый прежде всего тем, ходил ли «товарисч» на советы нечестивых, выслуживался ли строкой перед советской властью, эту свободу всячески ущемлявшей.Примечательно, что уже десятилетием позже, когда появилась гласность, питерская поэзия свободы начала терять свое значение, постепенно приобретая маргинальные формы. Так вот, будучи в 70-е «уличным», а значит не самым гладко причесанным поэтом, Брандт уже и тогда тяготел к строгой классической форме стиха, именно так и понимая красоту. Которую тоже обожествлял и, собственно, продолжает это делать. Прочитанные им для вятской публики вещи, текущие как густой мед, своей праздничной образностью напоминали роскошный многоцветный орнамент, фреску, рисующую жизненный пир во всей его плоти и крови. Оно неудивительно: человек много путешествовавший, Петр Брандт каждый раз до предела напитывался соками, энергетикой и ментальной культурой места, будь то непостижимый его уму прекрасный Тбилиси или восточные базары Иерусалима, или испанская экзотика. Где равно физически ощутимы могучая шея тореадора и «пастух веселый, отрок худосочный». Для местной пишущей интеллигенции, почтительно внимавшей поэту, такое полнокровное, восторженное восприятие земных богатств мира в целом несвойственно.При этом его титульная, весьма сложная по структуре поэма «Монголы», ритмом и складом напоминающая величественную балладу, очень своеобразно интерпретирует тему любви лирического героя-современника к роковой восточной красавице — через историческое столкновение народов в пору монголо-татарского ига. Через мрачное пророчество вождя, убитого азийца: «холодный взгляд татарской девы да будет долгие века преследовать твои пределы и мстить за гибель старика»Неожиданное оживление седовласого поэта, сразу вскипевшего молодой энергией и острым словцом, вызвал в тему заданный (Людмилой Суворовой) вопрос о Елене Шварц. Которая, благодаря актерскому воплощению Яны Савицкой в спектакле «Видимая сторона жизни», для нас теперь определенно не чужая. Оказалось, что Петр Брандт чтит Елену Шварц даже превыше «Анны Андреевны и Марины Ивановны» как «супер-женщину в поэзии», наиболее самобытного и талантливого автора 20-uj века. Причем главное для него — это сердечность, чудесным образом вписывающейся в жесткий стих поэтессы. Интересно, что при первой встрече с Еленой Шварц на квартирной читке его сначала отвратило от ее личности, выступившей с декларативной враждебностью по отношению к остальным, зато немедленно обаяла сама поэзия.Как раз в рассуждении «сердечности» он негативно отозвался о Бродском как о некоей ее питерской антитезе: мол, нет, не близок. Это при том, что некоторые вещи Брандта — умышленно или невольно — по форме да и по духу весьма напомнили Иосифа Александровича…
ПОДЕЛИТЕСЬ НОВОСТЬЮ С ДРУЗЬЯМИ
RSS
Комментарий удален
Загрузка...